Философия сериала Грань (Fringe). Возможные миры.

Оливия и Фоливия


целый мир
на их похожий
где все чуть-чуть не как у них
там тоже есть и порт  и город
залив, но в его центре вихрь

и там все небо в дирижаблях
и не взрывался Гинденбург
там кто-то жив из тех, кто умер
и ее мать и лучший друг

ее двойник она счастливей
ее жизнь летит стрелой
никогда
не знала страхов
и сомнений избранной
и та другая здесь, чтобы
отнять все то, что ей осталось
всех, кто стал ее друзьями
и кто мог бы стать ее судьбой

один из этих двух миров
исчезнет
и все зависит он нее опять  
как ей бороться с двойником
счастливым
той, кто привыкла от любви бежать?

Олвия и Фоливия -- две возможных судьбы одного человека. Или, как сказал бы философ, занимающийся модальной логикой и семантикой возможных миров, Фоливия -- двойник (аналог) нашей Оливии, только живущий в мире, чем-то отличающемся от нашего. Параллельный мир, в котором живет Фоливия, конечно, не ограничивается городом Бостоном или земным шаром, а включает в себя целую вселенную, во многом  полностью соответствующую нашей. Для все тех, кто хорошо знаком с  фантастическими текстами и фильмами, посвященными путешествиям в параллельные миры, это уже давно привычно. Неожиданным для многих может быль тот факт, что современная философия тоже занимается этими мирами, называя их возможными. Все, что можно вообразить, любые чудеса и нарушения законов физики в параллельной вселенной представляют собой возможный мир, заслуживающий внимания философа. Но миры, более похожие на наш или, как говорят, более близкие к нашему, имеют приоритет в решении философских проблем. Возможные миры оказываются очень полезными во многих областях философии: при изучении того, что необходимо, что возможно и что случайно (модальная логика, получившая свое начало  в трудах Сола Крипке и Яако Хинтикки), в эпистемологии и философии науки (Яако Хинтикка, Дэвид Льюис и др.), в философии религии (само понятие "возможного мира" задолго до фантастов было введено известным ученым и философом Лейбницем, который пытался с его помощью разрешить вопрос о моменте сотворения мира).
Хорошая новость для поклонников сериала "Грань" здесь в том, что вопросы, поднимающиеся в сериале могут иметь применение в реальном мире. Для философии, в свою очередь, мир сериала -- уникальная возможность проанализировать вполне правомерные возможные миры, созданные талантом съемочной группы Грани. В частности, можно посмотреть, что нового мы можем узнать о сериале из теории Льюиса-Сталнакера об определении истинности сослагательных высказывани (counterfactuals), и какие неожиданные выводы это нам позволит сделать.
Допустим, кто-то из нас задастся вопросом: Что было бы, если бы дирижабль Гинденбург не взорвался во время посадки в 1937 году после беспрецедентного перелета из Германии в США,  унеся жизни более 30 пассажиров и членов экипажа и похоронив под своими обломками главу компании Цеппелин? Наверное, скажет он, дирижабли, наполненные водородом, не были бы запрещены в Германии, а успешный перелет Гинденбурга вызвал бы значительный интерес к этому способу воздушного сообщения в США. Тогда, решил бы этот заинтересованный человек, это могло бы оказать негативное влияние на развитие технологии полетов аппаратов тяжелее воздуха, то есть полностью изменить мир воздушных сообщений, например, сделав комфортабельный межконтинентальный полет за 70 часов нормой. В конечном счете, в смысле комфорта пассажиров, даже современные авиалайнеры уступают дирижаблям. Скорее всего, технологические изменения привели бы к определенным социальным и историческим. Для этого даже не потребовалось бы вмешательства также хорошо известного любителям фантастики эффекта бабочки.
Если бы этот человек поделился всеми этими своими соображениями с окружающими, то некоторые из них, настроенные прагматически, могли бы указать ему на то, что его интерес является праздным. Действительно, во-первых,какое это имеет отношение к реальности, и, во-вторых, как мы можем узнать, на самом ли деле так  бы все сложилось, то есть каковы критерии истинности сослагательных высказываний? Может быть, следующий дирижабль, построенный фирмой Цеппелин, взорвался бы еще в более скандальной ситуации, и ход истории не изменился?  Еще критики могли бы вспомнить, что "история не знает сослагательного наклонения". Но, как оказывается при более внимательном рассмотрении, критика прагматиков ошибочна.
Вопросы и утверждения о возможном,  со словами "если бы ..."  не могут считаться праздными, хотя бы потому, что с их помощью ученые проводят так называемые мысленные эксперименты, без которых не обходится ни наука, ни .  Мы займемся эти через минуту, а пока надо остановиться на терминологии. В англоязычной философской литературе такие высказывания имеют название counterfactual или past subjunctive. Грамматическое значение этих терминов, описывающих один из многочисленных вариантов условного наклонения в английском языке, заключается в том, что предполагаемое действие не имело места в реальности.  Когда философы используют термин counterfactual, они хотят оставить возможность того, что предполагаемое событие все-таки имело место в действительности, таким образом, ослабляя требования грамматического определения термина. Наиболее успешные известные мне попытки перевода на русский язык,  "контрфактичкский" и "противофактический", имеют оттенок значения жесткого противопоставления фактам, что, надо сказать, серьезно отличается от "несоответствия фактам". Тут на помощь можно призвать старого знакомого из русской грамматики "сослагательное наклонение", которое уже подразумевает наличие частицы "бы" и лучше передает значение несторогой ирреальности.
Так вот, определившись с терминологией, мы хотим узнать, в чем же польза сослагательных вопросов и сослагательных высказываний. Перефразируя, несколько важна "крепость заднего ума"? Если бы человек мог проверить все возможности решения той или иной проблемы, то ему не было бы необходимости задаваться сослагательными вопросами. Но даже в постоянно повторяющихся ситуациях, в течении человеческой жизни нельзя перебрать все возможности ответной реакции . Это типичный случай "учиться на собственных ошибках", но, о чем зачастую забывают, обучение на ошибках предполагает анализ своих промахов. Теннисист Дима проиграл встречу по теннису, и его тренер Палыч говорит ему, что если бы Дима чаще применял укороченные удары и подавал под левую руку противнику, то мог бы выиграть. Можно ли сказать, что здесь несущественно сослагательное наклонение, а Палыч просто на основании своего опыта велит ученику в следующий раз делать именно так, то есть можно ли сказать, что ни Диму, ни Палыча не интересует правдивость сослагательного высказывания тренера? Скорее всего, нет. Каков бы ни был опыт тренера, как много учеников, похожих по стилю игры на Диму, он не воспитал и как много их игр с противниками, похожими на сегодняшнего противника Димы, он не видел -- все же существуют отличия, присущие именно Диме, его сопернику, обстановке и подоплеке  матча именно  сегодня. С полной уверенностью нельзя сказать, что те или иные советы тренера сработали бы именно в сегодняшней встрече, но Дима и Палыч заинтересованы в том, чтобы сделать определенные выводы сразу после игры, не дожидаясь повторной встречи с тем же соперником, чтобы иметь возможность поработать на необходимыми элементами игры на тренировках уже завтра.
Давайте разберемся, как Палыч применяет свой огромный опыт и знание игры, когда дает свои сослагательные рекомендации. Он находит у себя в памяти игру соперников, максимально похожих на Диму и его сегодняшнего противника, в которой победил аналог Димы, и анализирует, чем отличалась игра Димы от игры его аналога. Если в той игре аналог Димы чаще применял укороченные удары, то Палыч говорит, что если бы Дима в сегодняшней игре чаще применял бы укороченные удары, то мог бы склонить исход встречи в свою пользу. Опыт тренера сказывается в том, как хорошо он понимает стиль игры Димы, его физиологические и психологическпе качества как игрока, и насколько хорошо он может найти исторические аналогии для него и его соперников. Больше сделать, не подключая какие-либо сверхспособности и находясь в пределах нашего реального мира невозможно.
Для того, чтобы найти более точные критерии правдивости сослагательных советов тренера, необходимо знать, что случилось в другом возможном (параллельном) мире, который максимально похож на наш,  но где Дима сыграл не так, как он сыграл сегодня, а больше укорачивал и подавал под левую руку. Этот мир, вполне возможно,  совершенно неотличим от нашего до игры, но результат встречи там мог был быть иной. Если в том мире Дима выиграл, то сослагательные советы Палыча в нашем мире правильные. Так предлагает решать вопрос о правдивости сослагательных высказываний Дэвид Льюис -- среди всех возможных миров находить мир, максимально похожий на наш, но где осуществилось то, о чем говорится в сослагательном высказывании, и смотреть (хотя, конечно, это практически возможно только в редких случаях, если не путешествовать по параллельным мирам), что произошло в том мире. Легко увидеть, что подход Палыча не сильно отличается от подхода Льюиса, только Палыч -- не философ и не путешественник по параллельным мирам, поэтому от путешествует по своей памяти. С помощью "Грани" мы  можем путешествовать по возможным мирам, полагаясь на талант и интуицию создателей сериала.

Последние...метафизики Уайтхед и Бергсон. ч.8. Мистика, теория организма и фракталы

Что будет в среднем

от ненависти и любви?

Среднее





все станет серым
от усреднения ночи с днем
что будет в среднем 
если порох усреднить с огнем? 
этот простой пример дает понять
насколько все опасно усреднять 


что будет в среднем
от ненависти и любви?
по всем законам
здесь получаются нули
но неверно! нет неверно!
ноль не цель, а жизнь не тир
погрешность - это целый мир




что будет в среднем
из стога сена и иглы
что будет  если
разумны во вселенной только мы
это еще один пример того
что в среднем не получишь ничего


что будет в среднем
от ненависти и любви?
по всем законам
здесь получаются нули
но неверно! нет неверно
ноль не цель, а жизнь не тир
погрешность - это целый мир
ноль - это целый мир
весь мир - погрешность
целый мир
так статистика врет нам



Одно из положений мистики, теория взаимозависимости, заключается в том, что не только сознание предполагает существование, но и существование предполагает сознание, иными словами, делается обобщение, что не только субъект, воспринимающий окружающее, но и воспринимаемая  материя, окружающая  его, например, бесформенная субстанция Уоллеса Уоттлса или субстрат метафизиков, обладает сознанием. Наделенная сознанием материя, чем-то напоминающая Солярис Лема или магический туман Всадника души Чалкера, потенциально доступна для общения. Когда кто-то говорит о магии, визуализации, применении мантр для изменения положения вещей в мире, он так или иначе опирается на теорию взаимозависимости.  Тем более ожесточенной критике она подвергается со стороны  ученых. Действительно, на первый взгляд кажется, что эта концепция - лишь продукт наивной симметризации отношений сознания и существования, ошибки, которую еще можно простить йогам или средневековым схоластам, но не серьезному философу. Но источник проблемы гораздо глубже. Мы говорим, человек обладает сознанием и приматы обладают сознанием, в какой-то степени все животные обладают сознанием, но чем тогда так хуже растения, что мы относим их к бессознательным и т.д.? Выясняется, что поставить точную границу между сознательным и бессознательным совсем не так просто.
 Теория организма Уайтхеда избегает научного догматизма и наивной веры мистиков, вводя элементы активного восприятия, прехенции (как философское новообразование, предназначенное специально для того, чтобы избежать коннотаций аналогичных терминов, по моему мнению, не нуждается в переводе), для всех субъектов, в том числе и неживых. Теория организма - полная метафизическая система Уайтхеда, ей посвящен объемистый труд "Процесс и реальность". Не вдаваясь в детали, можно сказать, что механизм прехенций, применительно к неживым субъектам, позволяют говорить не о пассивном следовании внешним силам, а об активном восприятии действительности. Например, камень, находящийся в реке, обтачивается водой, потому что воспринимает воздействие воды и изменяет свою форму таким образом, чтобы минимизировать это воздействие.  Более простой способ понять эту идею - вспомнить обсуждение двух мод восприятия и то, что причинная эффективность свойственна примитивным субъектам даже в большей степени, чем человеку.
Еще один краеугольный камень мистицизма, омнипотентность или всемогущество бога или других сил , опровергается некоторыми философами как не соответствующая аристотелевскому принципу  определенности свойств всего существующего. Согласно этому принципу, то, что не обладает набором определенных свойств не может быть познано или, в жесткой интерпретации, - не существует. То, что бог не обладает определенным набором свойств, которые свойственны всему остальному существующему или, другими словами, нарушает законы науки, является постоянным источником вульгарного материализма, Можно вспомнить такой популярный в свое время смехотворный аргумент: космонавты летали в небо, но бога там не обнаружили, следовательно, его и нет вообще.
 Жизненная сила Бергсона и бог Уайтхеда определяются как тенденции и избегают подобной критики. Это дает возможность метафизике свободно оперировать как религиозными и духовными идеями, так и понятиями науки, с которыми мистикам довольно трудно ужиться. Здесь возможно одно возражение. Тенденция не является вещью, но сторонники физического подхода хотели бы измерить ее с точки зрения теории вероятности. Им интересно, каким образом тенденция проявляется в серии наблюдений, каковы ее среднестатистические характеристики? Один ответ на это таков: мы живем в мире, где ничего не усредняется, потому что нет абсолютно похожих ситуаций. Но есть и другой вариант ответа. В теории фракталов рассматривается вопрос о том, как может существовать вселенная с нулевой средней плотностью. Это связано с известным парадоксом, заключающемся в том, что при сколь угодно малой, но не исчезающей, плотности звезд во вселенной, наше ночное небо было бы ослепительно ярким, а не черным. Теория фракталов позволяет построить такую вселенную, где есть звезды, есть планеты, есть жизнь, и есть множество разумных цивилизаций, но для статистика все это предстает в виде нуля. Кратко, процедура такова: отдельные звезды объединены в галактики, галактики друг от друга отделены на расстояния НАМНОГО превышающее расстояния между звездами, скопления галактик разделены друг от друга расстояниями НАМНОГО превышающими расстояния между галактиками и т.д. Подобное может иметь место и в случае с тенденцией бога. В более прозаических случаях это может дать объяснение и существованию парапсихологических феноменов при их ненаблюдаемости средствами физики.

Последние могикане метафизики Уайтхед и Бергсон. ч. 7 Мистическая метафизика

В современной метафизической литературе можно найти и технические философские работы, и книги мистического содержания, трактующие о сакральных текстах, мистических свойствах камней и растений, альтернативных космологиях, йоге, ангелах и даже о картах Таро. Это не странный случай омонимов, а результат разделения того, что некогда составляло единое целое. 

Мистика


Метафизика Аристотеля имела две составляющие: с одной стороны, изучение всего сущего в мире с наиболее общей точки зрения, как существующего, с другой стороны, нахождение первопричины. Для Аристотеля эти два аспекта его метафизики как раз и были аспектами, то есть взглядами с двух различных сторон на одну и ту же проблему. Подход философов древности был естественно обобщенным: как писал Уайтхед, на ранних этапах развития мысли, когда понятийный аппарат только нарабатывается, общность и связанная с ней моральность подхода к  изучению мира необходима. С развитием специальных наук и с кристаллизацией религиозных догматов потребность в такой общности, да и в философии вообще, на первый взгляд отпадает. Эти два полюса, наука и религия, обретают такую силу, что,  перетягивая каждый на свою сторону, начинают разрывать философскую общность. Аспекты метафизики, которые казались частями одного целого, обретают независимую жизнь. Вопрос первопричины оказывается неприемлемым для тех, кто считает, что в науке можно найти все ответы, а изучение всего сущего не столь интересно для теологов и мистиков. В результате, те, кто отдает предпочтение науке, теряют связь с эмоциями и целями людей, те, кто выбирает религию или мистику, перестают понимать развитие цивилизации и могут только сетовать на ее недостатки, а философия теряет возможность влиять на науки и религию.
Мистицизм, скорее всего, появился задолго до возникновения современных наук, религий и философии. Оставляя в стороне преимущества и недостатки мистики как системы взглядов надо отметить, что даже средневековые монахи, опираясь на вопрос Аристотеля о первой причине и полностью посвящая себя теологии, зачастую обращались к тем областям знаний, которые сейчас считаются оккультными. Многие ученые, не говоря уже о людях искусства отдавали мистике должное. Но в том, что современная метафизика качнулась из поддерживаемого здравым смыслом равновесия между наукой и религией в сторону мистицизма виноваты сами философы. Большая часть их усилий в двадцатом веке, начиная  с логических позитивистов и кончая современными научными реалистами, была сконцентрирована на создании логически непротиворечивой и полной философской системы, построенной по типу естественной науки. Очевидная односторонность такой методологии не могла не вызвать ответную  реакцию. Маятник качнулся в другую сторону, когда немецкие феноменологи полностью отвергли  научный метод, постепенно все больше и больше склоняясь в сторону мистицизма.
 "Почему вообще есть сущности, а не ничто?" - таков главный вопрос метафизики для Хайдеггера, то есть его интерес находится за гранью сущностей. Сознание с его сомнениями, скукой, безразличием и все же жаждой познания - вот арена сражения Хайдеггера как философа феноменолога. Сквозь готические мозаичные окна сознания реальность предстает неким мифическим миром, о котором, если и можно что-то узнать, неизвестно, насколько это нужно. Хайдеггер, не удовлетворенный изучением сущностей (реальности), призрачных для него, обращает свой взгляд на Сущее в единственном числе и предлагает вернуться к основам метафизики для того, чтобы двинуться по иному пути, "преодолеть метафизику". Он упрекает метафизику в том, что она изучает сущности и тем мешает восприятию или ощущению Сущего, в котором стремится найти рычаг против ужасающего его мира, пораженного технологическим прогрессом. Но таким образом Хайдеггер лишь демонстрирует, что в качестве альтернативы метафизики может выступать мистицизм, пусть и в обличии аристотелевского поиска первоначальных причин.
 Выходом из положения мог бы быть философский метод Уайтхеда, основанный на описательном обобщении как достижений науки, так и религии и других областей человеческого опыта, не скованных научной строгостью. С другой стороны, в век технологий исключить науки из предмета философии, как бы ни было это заманчиво для мистика, - искусственно урезать все сущее по границам, существовавшим во времена великих греческих философов. Предмет метафизики, в отличие от естественных наук, постоянно меняется вместе с развитием специальных наук и человеческой культуры вообще не только в смысле появления новых понятий, но и, следуя Бергсону, новых вещей, выделяющихся для нашего интеллекта в мировом процессе. В следующий раз я на паре примеров попробую показать, как метафизика может уживаться с мистикой, но сохранять связь с цивилизацией.

Последние могикане метафизики Уайтхед и Бергсон. ч.6 Польза и опасность символической подмены

Несмотря на внешнюю схожесть поведения зомби и находящейся в трансе сивиллы, эти два вида  измененного сознания представляют собой два полюса символизма: сивилла отключена от презентационной непосредственности, потому что интерпретирует то, что обычно не поддается интерпретации, — причинную эффективность, а зомби не способен интерпретировать даже презентационную непосредственность и реагирует на символы инстинктивно.

Сивилла



никогда напрямик ничего не расскажет
но как раз потому не врет
только знак подает, кто поймет тот сам все свяжет
а другой нити все порвет

что секунд мерный ход
прутья  решетки
на окне координат
что события близки
только в своем прошлом
чем сейчас стало миг назад


как могла рассказать связь времен
тем кто к ней заходил ослеплен
темнотой после ярких лучей
чувством странным, что они уже не те
что они не один, а сообщества
и эпох прошлых дней множество
было их и опять назавтра
уже кто-то новый их предсказание осуществит

только знак



Есть области общественной жизни, где символы могут быть единственным выходом из положения. Уайтхед рассматривает вечно актуальную ситуацию с сообществом людей, объединенным единым географическим положением, Такими сообществами являются ,например, все страны. Силы, поддерживающие единство сообщества, выступают в роли причинной эффективности для его индивидуальных членов (отдельные люди, национальности и т.д.) и обречены вызывать эмоциональное отношение, в основном ненависть и раздражение, таким образом стимулируя центробежные тенденции в сообществе. Но, если обязанности социальной жизни заменены в обществе их символами, восприятие  необходимых ограничений свободы переходит в область первой моды , таким образом снимая давление путем "переноса  критики на символы, которые в силу своего привычного использования избегают ее".  Уайтхед делает вывод, что связанное "инстинктивным поведением и инстинктивными эмоциями, сконцентрированными вокруг обычаев и предубеждений" (а не вокруг идеи!), любое такое сообщество может и в большинстве случаев отвечает нестабильностью на попытки его улучшить. Многочисленные примеры революций далекого и недавнего прошлого подтверждают его правоту. Рецепт Уайтхеда - не отказываться от изменения общества в лучшую сторону, но сохранять по возможности старую символику. При социальных изменениях старые символы приобретают новые привязки, старые обряды сохраняются как символы для новых  значений, как это случилось с языческими русскими праздниками после крещения.
Но стоит задержаться на стабилизирующей роли "обычаев и предубеждений". Эта найденная Уайтхедом способность символизма помогать в ситуациях, безвыходных с точки зрения интеллекта, является интуитивной и родственной самоорганизации в силу проведенной ранее аналогии метафизик Уайтхеда и Бергсона. Ее можно назвать "символичекой подменой", и, если следовать логике Уайтхеда, что две моды непосредственного восприятия  у высших животных - продукт адаптационного процесса, то символическая подмена - это способ, каким проходил этот процесс. В примерах Уайтхеда символы, выступая в роли посредника между восприятием и неясными эффективными силами, могут организовывать толпу или даже целую страну, но они же и организовывают интеллект, снимая с многих аспектов жизни непосредственную эмоциональную реакцию и создавая лояльность человека к необходимости соответствовать реальностям жизни.
Профессиональная деятельность, как неотъемлемый элемент общественной жизни, немыслима без символической подмены. Врач вызывает доверие пациента, если, конечно они не друзья, не своими человеческими качествами, а с помощью профессиональной репутации. Реальный человек, надевая халат, форму или улыбку политика, снимает остроту причинной эффективности со своих действий, направленных на людей, огораживая себя от отношений причинной эффективности с их стороны, а иначе  его профессиональная деятельность не продлилась бы долго. Это - необходимость, коль скоро существует разделение труда. Но существует тонкая грань между осознанным выбором и слепой верой, между следованием традициям и повиновением, между обработкой полученной символической информации и инстинктивным поведением по отношению к символам.
Приведу пример. В одной телевизионной передаче, посвященной психологии, уважаемый ученый и по совместительству артист, выступающий с психологическими экспериментами, рассказывал об опыте гипнотического зомбирования на сцене. Испытуемому из зала после введения в состояние гипнотического транса давалась установка, что после того, как он проснется, он возьмет пистолет, лежащий здесь же на столе на сцене, и выйдя в зал, сделает выстрел в человека, сидящего на таком-то месте. Оставляя моральный аспект этого опыта в стороне, надо сказать, что конечно, пистолет был не заряжен, но испытуемый об этом не знал. Так вот, наблюдение психолога заключалось в том, что, если раньше, скажем, в советские годы, только один из десяти испытуемых нажимал на курок, а остальные девять давали негативную реакцию в виде конвульсий, то из десяти наших современников девять выполняли установку. Что же, если не возникшая в последнее время привычка инстинктивно реагировать на символы, может объяснить этот удивительных факт? Для выработки такой привычки требуется значительное время, взять, например, отработку безусловного повиновения приказам у военных, и вопрос, какие явления современной жизни могли ее вызвать: средства массовой информации, компьютеры или что-то другое, - требует профессионального исследования. Но факт остается фактом: современный человек более восприимчив к зомбированию, чем люди даже недавнего прошлого.

Видео песни SLIde. Интерактивность в музыке

Видео на песню из Мастера бильярда







Деятельность некоторых современных метафизиков, к сожалению, является яркой иллюстрацией того, как интеллект любуется порядком, который сам же и устанавливает в мире, полностью игнорируя процессы креативного самосоздания вселенной как хаотические. Уайтхед писал, что, как только стройность мысли и завершенность теории становятся главными критериями работы философа, его деятельность становится бесплодной и концентрируется вокруг бесконечных споров по малозначительным вопросам.
Подобная картина наблюдается и в музыке. Две тенденции влияют на развитие музыки,  искусства и индустрии: стремление музыкальными средствами передать наиболее тонкие человеческие эмоции с их заведомой хаотичностью и желание упорядочить музыкальный материал и тем облегчить его восприятие. С первой тенденцией мы сейчас склонны связывать живые концертные выступления и импровизацию, со второй - аккуратно студийно записанный материал, исправленный с помощью компьютерных программ или специальной аппаратуры. Веками музыка не знала ничего, кроме живого исполнительства заранее подготовленных или тут же симпровизированных произведений. Именно в таком виде музыка стала неотъемлемой частью культуры. Дополнительным свойством музыки в ее первоначальном значении является неразрывность звукового и визуального восприятия концерта, то есть аудивизуальность не является каким-то особенным изобретением двадцатого века и MTV, а просто была забыта, когда человечество обнаружило для себя безграничные возможности и удобство звукозаписи.
Что же тогда могло оттолкнуть многих выдающихся представителей даже поп-музыки от видеоклипов, если видеоряд - неотъемлемая часть концертного выступления? Что, - если не усилия клипмейкеров создать красивую и упорядоченную иллюстрацию песни и тем самым, естественно несознательно, нарушить магию хаотических эмоций, создаваемую исполнителем? Не поэтому ли  возникали и школы звукозаписи, ставящие во главу угла воспроизведение ощущений живого исполнения с присущими ему ошибками?
Можно сказать, что равновесие музыкальной экспрессивности и  аккуратности, натурально присущее музыке, было нарушено в пользу аккуратности в результате проникновения в музыкальную индустрию технологий двадцатого века. Ответом на этот перекос в век компьютеров и музыкальных обработок  можно считать интерактивность в музыке.  Здесь не идет речь о мультимедийной интерактивности видеоигр, когда играющий вносит своими манипуляциями определенные изменения в материал. Конечным продуктом все еще является аудиозапись или клип, либо искусственно созданные, либо записанные на концерте. Основной задачей является - дать музыкантам, работающим с компьютерами, гибкость и простоту выражения своих моментальных идей и настроений, свойственную живым музыкальным коллективам на концерте в противовес доскональности студийной работы и использованию заранее записанного материала на концертах, не только в грубом виде минуса, но и в виде заранее записанных сэмплов. Речь в первую очередь идет о реалтаймовости, но реалтаймовость игры на музыкальных инструментах в случае электронного музыканта или компьютерного музыканта дополняется реальтаймовостью средств влияния на музыкальный материал. Всевозможные гитарные и не только эффекты, миди-контроллеры, контроллеры движения, связанные с компьютерами, сэмплерами, фразовыми сэмплерами - необходимый инструментарий музыкальной интерактивности.
С другой стороны, возможности нового обращения с традиционными инструментами тоже повышают экспрессивность исполнения. От приготовленного фортепьяно классического авангарда до приготовленной гитары экспериментов Электро-Акустической Импровизации - средства дополнительного управления инструментом дают возможность музыканту, выступающему соло или в малом ансамбле, расширить свои исполнительские возможности. Следующим естественным шагом в эту сторону было применение  многими современными соло-инструменталистами и даже соло-вокалистами миди- или других контроллеров в сочетании с интерактивными компьютерными средами.
В наших скромных экспериментах мы используем модулярную интерактивную музыкальную студию Audiomulch, в основном как продвинутый фразовый сэмплер или луп-машину, аккомпанирующую дуэту. Используемые источники звука: одна гитара, один вокал, перкуссионные интерактивные VSTi, контролируемые миди-педалью Behringer. Все лупы записываются в реальном времени или непосредственно перед исполнением и носят импровизационный характер, выражающий настроение музыкантов в данный момент времени. Задача - не использовать многодорожечную запись, а фиксировать живое исполнение. Каждая новая версия песни, таким образом, становится уникальной. Зачастую даже музыкальный стиль и структура подвержены радикальным изменениям от записи к записи одной и той же песни.
Мы только начинаем наши эксперименты с визуализацией песен. Пока разумным представляется использование VJ программного обеспечения, в частности, студии реалтаймовской анимации Visual Jockey, бесплатной, но настолько богатой возможностями, что даже ее разработчики не могут разобраться, что в ней происходит.

Последние могикане метафизики Бергсон и Уайтхед. ч. 5. Символическая привязка

 В древних мифах и в литературе средневековья можно найти множество примеров оригинальных интерпретаций данных чувственного восприятия, например, шуток и обманов. Животное не способно обманывать или шутить, но человек способен искажать реальность, вмешиваясь в процесс символической привязки данных органов чувств. 

Средневековые хитрости


на его гербе аллерион
царь небес бесклювый
никогда не уступал барон
сомнениям угрюмым
два зеленых лепестка
радость и надежду
он носил с собой всегда
как лучшую одежду

как-то раз он город осаждал
и увидел, как отряд солдат
гнали из ворот всех тех, кому
внутри не нашлось еды              
он их принял и всех накормил
и дал каждому два золотых
скоро вышел весь отряд
теперь у той стены они лежат
скоро вышел весь отряд
теперь у этих стен они лежат

самому был должен королю
но спустил последнее экю
заболел и умер, ведь никогда
не смог бы пережить стыда
сам король пришел проститься с ним
и над гробом долг ему простил
наш барон вскочил тотчас
сказав, что ожил от монарших ласк
наш барон вскочил тотчас
сказав, что ожил от монарших ласк

как-то раз спросили у него
как он ладит со своей женой
он ответил, жить нельзя  дружней
печаль и радость делит с ней
что как только выходить пора
радуется сам и с ним жена
а когда идет домой
он грустит и то же с его женой


Сразу надо сказать, что символизм, о котором пойдет речь, не тождественен символизму, например, поэтов серебряного века, но - более общее понятие, связанное с восприятием действительности и теорией познания. Тем не менее, символизм, обсуждаемый Уайтхедом, имеет непосредственное отношение и к символизму поэзии, и к ритуалам средневековья и современности, и к религиозным обрядам.
Уайтхед в качестве определения предлагает считать символизмом, когда одни компоненты (символы) человеческого опыта вызывают верования, эмоции и отношения использования относительно других компонентов (значения символов).  Этот процесс предлагается называть "символической привязкой". Одно и то же может выступать и как символ и как значение, и даже направление символической привязки может меняться, например, для человека, стремящего выразить свою мысль, обсуждаемые предметы символизируют слова, в то время как для его слушателя - наоборот.
Символическая привязка, рассматриваемая как отдельный умственный процесс, оказывается, соединяет две моды непосредственного опыта. Первую Уайтхед называет "презентационная непосредственность". Эта мода прямо перенесена из багажа философа-эмпирициста (позитивиста) и обладает следующими свойствами:
она открывается через совокупность данных органов чувств в данный момент времени,
она характерна для высших организмов,
она дает четкую картину, как хорошее зеркало, картину, ориентированную в пространстве и привязанную к определенному времени.
Для эмпирициста первая мода восприятия - это все, чем мы располагаем, остальное - только привычка мысли. Другой подход, критикуемый Уайтхедом, а именно конструктивизм Канта и его последователей, заключается в признании вслед за эмпирицистами недостаточности органов чувств для получения картины мира, но, в отличие от эмпирицистов, Кант считает, что данные органов чувств, обработанные мыслью с помощью  не зависящих от них  универсальных принципов, дают правдивую картину мира. Философы обоих школ считают данные, собранные о факте, недостаточными, потому что с их точки зрения факт "просто произошел", то есть сам по себе не содержит какой-либо универсальной правды. Уайтхед, также как и Бергсон, считает, что корень заблуждения здесь в понимании времени как простой последовательности моментов и, соответственно пространства - как совокупности положений. Как только принимается во внимание то, что текущее состояние факта обременено его прошлым взаимодействием со всем окружающим, оказывается, что этот факт несет в себе правду не только о себе, но и о состоянии вселенной, обремененной необходимостью соответствовать этому факту.
Вторую моду непосредственного восприятия Уайтхед называет "причинной эффективностью", и она имеет отношение к восприятию соответствия окружающему, к цели, к судьбе. Эту моду Уайтхед характеризует, как неясную, неуправляемую сознанием, примитивную и приводит в пример цветок, поворачивающийся за солнцем, или ощущение человеком каких-то неясных присутствий в темноте. Таким образом, вторая мода восприятия Уайтхеда, в отличие от категории мысли Канта, свойственна не только высшим организмам, а даже в большей степени - неживым предметам, например, камню, принимающему форму той поверхности, на которой лежит. Эта мода отягчена "контактами с вещами, давно исчезнувшими, которые держат в своих руках наше современное я". Причинная эффективность доминирует у примитивных организмов, но в определенные периоды жизни человека оказывает значительное влияние, ощущаемое как "давление мира вещей с их собственными характерами, характерами, непостижимым образом формирующими нашу натуру".  В такие периоды жизни человек ощущает давление окружающих вещей и может испытывать по отношению к ним целый спектр эмоций: от злобы и страха до любви и наслаждения. Напротив, презентационная непосредственность красочна, но пуста. Человек, неожиданно лишающийся цели, оказывается один на один с презентационной непосредственностью и чувствует одиночество и разочарование.
Данные органов чувств имеют двоякую природу относительно мод восприятия. То, что непосредственно для зрения, то причинно для глаза, то, что представляет себя слуху, эффективно по отношению к уху слушающего и т.д., то есть чувственное восприятие нуждается в посредничестве органов чувств, которые подобно отдельным примитивным организмам испытывают причинную эффективность происходящего и реагируют путем передачи нервных импульсов. С помощью этой общности двух мод восприятия выстраивается символическая привязка от презентационной непосредственности, символа, к причинной эффективности, значению. "Когда мы переходим дорогу с большим движение, мы видим цвета машин, их формы, праздничные цвета одежды пассажиров, но в этот момент мы полностью погружены в то, чтобы, используя непосредственную картину перед нашими глазами в качестве символа, выяснить ближайшее будущее", - с помощью такой метафоры Уайтхед иллюстрирует привязку двух мод. Уайтхед предполагает, что эта способность постигать мир символически развилась у высших существ в результате адаптационного процесса. Здесь уместно вспомнить взаимное адаптационное развитие интеллекта и пространственной разделенности  у Бергсона.
Можно предположить, что символическая привязка, ощущаемая как нечто новое и поднимающее человека над миром животных, оказала большое влияние на жизнь человека прошлых эпох вплоть до средневековья. В древних мифах и в литературе средневековья можно найти множество примеров оригинальных интерпретаций данных чувственного восприятия, например, шуток и обманов. Животное не способно обманывать или шутить, но человек способен искажать реальность, вмешиваясь в процесс символической привязки данных органов чувств. Символизм, с одной стороны, как выражение способности мыслить оригинально, и как возможность создавать свой собственный мир, с другой стороны, был предметом гордости человечества и утверждался в этом качестве с каждым новым  достижением человеческой мысли.

Последние могикане метафизики Анри Бергсон и Алфред Уайтхед. ч.4. Продленность в сайматике и Ци

Ци, прана, жизненная сила (elan vital) Бергсона не поддаются научному исследованию, потому что существуют не в данный момент математического времени, а только — в продленном времени. Действие цигун или йоги больше напоминает не моментальный эффект лекарства, а постепенное накопление нужного навыка.

Chi menuet



Читая Бергсона, невозможно отделаться от ощущения, что на самом деле он имеет в виду то, что сейчас называется самоорганизацией и наблюдается в рамках изучения нелинейных динамических систем, то есть не живой материи. а самой что ни на есть механики. Примеры находятся повсюду: от простых отображений до сложных процессов атмосферной турбулентности, Можно предположить, что и в этих случаях мы имеем дело с в той или иной степени организованной материей. Значит ли это, что тезис о некоей мистической силе опровергнут современной наукой? Еще нет! Хотя образование сложных паттернов в динамических системах моделируются на компьютере и даже в некоторых случаях просчитывается аналитически, сам креативный процесс образования новых структур и паттернов, его причины и принципы организации остаются непонятными.
Подобные процессы демонстрируют непредсказуемость поведения при малейших изменениях начальных условий и, как ни странно, ближе к бергсоновскому понятию организма, "выживающего" в продленном времени и несущего груз всего своего прошлого опыта, чем к линейным дифференциальным уравнениям, когда знание положений и скоростей в данный момент времени позволяет вычислить состояние системы в любой момент будущего. Примером может служить предсказание погоды. Определение циклонов и антициклонов, таких качественных характеристик, как преобладающие сезонные ветра, дает гораздо больше для прогноза, чем точные измерения температуры, давления, силы и направления ветра в каждой точке земного шара. Наличие системы уравнений, описывающих атмосферные явления, пусть и не решаемой, могло бы навести на мысль, что здесь не идет речь о продленности, но атмосферные вихри не похожи на твердые предметы. Они то появляются, то исчезают и не являются поэтому математическими объектами, в то же время, именно из-за их изменчивости они выживают и несут память о прошлом, как живой организм.

Нечеткость границ между неорганизованной и организованной живой материей демонстрирует популярная в наше время сайматика (cymatics, другой перевод - циматика), изучающая паттерны и динамическио явления, образующиеся  под воздействием звуковых волн в сыпучих средах или в неньютоновых жидкостях с переменной вязкостью. К последним относятся среди многих других  кетчуп, который так трудно заставить начать литься из бутылки, но сразу после этого оказывающийся вполне жидким, и популярная игрушка энтузиастов раствор крахмала, по которому можно бегать, если не останавливаться. Под воздействием звука неньютоновы жидкости иногда образуют статические паттерны, изменяющиеся в зависимости от частоты звуковой волны, и динамические образования в виде активно передвигающихся ростков или фигурок. С определенными оговорками можно сказать, что эти среды, проявляющие некоторые черты организованности в силу своей нелинейности, уже демонстрируют два типа поведения, напоминающие поведение растений и животных.
Внешняя сила, вибрация в этих случаях, является причиной лишь в значении "разворачивания" по Бергсону, когда он рассуждает о том, что разворачивающаяся пружина в граммофоне, не может называться в прямом смысле причиной звучащей музыки. Причина последнего, конечно, в свойствах грампластинки, а первого, по аналогии, - в неких потенциальных, ждущих своего часа, свойствах более или менее организованной материи.
Восприятие сложного динамического поведения неньютоновой жидкости в виде фигурок - конечно, способ интеллекта упростить и пространственно разделить то, что на самом деле представляет собой цельную и очень сложную картину. Следуя Бергсону, то же самое можно сказать и о всех существующих вещах по отношению к миру или, другими словами, сущностях и хайдеггеровском Сущем. Разбиение на отдельные вещи искусственно, хотя и совсем небесполезно с практической точки зрения.
 Аналог Сущего в китайской мистике - Ци, традиционно называемая космической энергией. Кстати, Уайтхед тоже свою метафизику оценивал как приближенную к восточной традиции осмысления мира. Попытки различных исследователей обнаружить физические свойства и проявления Ци дали неоднозначный результат. Но не естественно ли было бы предположить, что, если мистическая сила,стоящая за эволюцией есть свойство организованной материи, то сходная с ней, если не тождественная, Ци - не физическое поле, соединяющее отдельные вещи, а такое же свойство материи? Понятия усиления и культивирования Ци в цигун тогда не отличаются от создания свободного потока Ци в фэн-шуй, и речь идет в обоих случаях об изменении структуры (или расструктурировании)  в целях облегчения участия в мировом динамическом процессе создания нового в противовес подчиняющемуся законам увеличения энтропии постоянному разрушению. С этим может быть связана и другая сторона восточных мистических практик — остановка внутреннего монолога во время медитации, которая является не чем иным, как способом избежать давления интеллекта на разум. В медитации  мир воспринимается как поток, а не как совокупность вещей. С другой стороны, вместе с восприятием вещей теряется и возможность манипулирования ими, и возникает состояние отстраненности или незаинтересованности.